Из рассказа П. Падучева (1850-1922) «Уральская Калифорния или Из народных рассказов о золоте».

«В начале второй половины XVIII столетия почти весь восточный склон Южного Урала представлял сплошную глушь, огромные лесные пространства, среди которых только изредка попадались уединённые башкирские деревни и Бог весть каким путём заброшенные сюда русские казачьи посёлки. Полудикие аборигены — туземцы, башкиры, официально названные впоследствии «вотчинниками», занимали весь этот богатый край, в котором природа разбросала свои дары самою щедрою рукою. Потомки когда-то кочевавших по камскому бассейну азиатских выходцев, башкиры, раскинули по Уралу и обоим его предгорьям свои коши, войлочные кибитки, с пасущимися вблизи них стадами кобылиц, доставлявших молоко для целебного и опьяняющего напитка, кумыса, и тёмного, и твёрдого, отвратительного во всех отношениях сыра, крута, — двух самых лакомых и почти единственных блюд первобытного пастуха.

Ленивыми струйками поднимались дымки костров, разложенных для зажаривания барашков, только что заколотых умелыми и ловкими на это кочевниками; тут же без дальних кухонных хлопот, в золе этих костров пеклись из грубой муки маленькие круглые лепёшки, замешанные на свежем бараньем сале; суетились у кибиток расторопные башкирские жёны, безответно исполнявшие все обязанности по откармливанию, отпаиванию, холе и неге своих властелинов мужей, валявшихся в небрежных позах на мягких войлоках и овечьих шкурах; далее ходили «косяки» кобыл, предводительствуемых ревнивыми и злобными жеребцами, готовыми изорвать в клочья каждого смельчака, покусившегося на неприкосновенность их гарема; ещё далее паслись живописными группами кудлатые башкирские овцы, охраняемые тощими короткоухими свирепыми собаками, справляющимися с робкими и пугливыми животными без помощи малолетних пастухов, забавлявшихся игрою на самодельных свиристелях… Вот какие картины рисовались тогда по склонам и в долинах Южного Урала, куда ещё не ступала нога цивилизованного промышленника.

И всё это: и костры, и сами башкиры, и лошадиные косяки, и овечьи стада, — было заключено в роскошные рамки девственной растительности и чудных поэтических ландшафтов, где рощи вековых дубов и клёнов сменялись чащами орешника, черёмухи, дикой яблони и груши. Леса здесь пересекались бархатными лужайками с высокою и густою широколиственною травою, а по рощам и лужайкам журчали кристаллические светлые горные ручьи и речки с игравшим в них населением резвой форели и разнообразной мелкой рыбёшки.

Для русских прошлого столетия [1700-е годы] Урал, особенно южный, был такою же обетованною землёю, какою ныне является Сибирь, — золтое дно. Сюда стремились все, кому казалось тесно на родине, в «России», или кто бежал  от тяжёлой крепостной барщины. Русскому человеку, как известно, становится тесно с первых же попыток соединения в общественные группы, с основанием первых сёл и городов. Широкая, немножко бродяжническая натура его не выносила малейшего, зачастую призрачного стеснения, которое вытекало из условий общественного сожительства. Недовольными этими порядками снимались с насиженных гнёзд и инстинктивно тянулись к окраинам, в поиски за просторами и привольем.

Так, или примерно так образовались русские приуральские сёла, все эти Кундравы, Сыростаны, Тастубы и Дуваны, занявшие превосходные места с тучными черноземными полями, лесными угодьями и рыбными ловлями.

— Зачем, бачка, живёшь на нашей земле? — пробовали протестовать вотчинники, видя, как сильное и решительное племя надвигается на них плотною тучею.

— А водку любите? — спрашивали гости.

— Какую подку?

— Ха, ха, ха!.. Водку не знаете?.. Ну, и глупы же вы тут!.. Возьмите-ка, попробуйте…

Вслед за тем происходило угощение водкой.

— Ух, хороша, бачка! — прищёлкивали языками хозяева, вкусившие запретного плода.

— То-то хороша! — укоризненно замечали пришельцы. — Мы за этим и приехали, чтобы угощать вас… Мы, значит, со всяким нашим удовольствием… Товару этого у нас всегда будет довольно.

— И ты хороша, и водка твой хорош… Живите тут с Богом, бачка!

— Вот это дело! Добром встретились, добром и жить будем… А всё-таки без бумаги нельзя…

— Какой бумаги? Никакой бумаги не надо! Мы Бассимку позовём, он всё сделает…

Являлся Бассимка, старый, ветхий башкирец, нечто среднее между муллою и старшиною.

— Садись, Бассимка, на земля! — командовали взвинченные водкой дикари. — И из вас, бачка, постарше, пускай садится на земля… Бери, Бассимка, шапку… И ты, бачка, русский, бери шапку… Кладите шапки между собою… Вот так… Протягивайте над шапками руки один другому… Читайте молитву…

Бассимка читал молитву, и русский читал молитву, какая пришла на память. Вся церемония кончалась взаимным рукопожатием и бросанием шапки оземь.

— Теперь, бачка, мы с вами друзья… ссориться не надо… нехорошо ссориться…

Русские удивлялись столь простому способу утверждения в правах владения землёю, но не противились, и преспокойно устраивались на новоселье.

Совсем с другими целями закидывали на Урал свои сети культурные россияне, главным образом пройди свет-свет туляки, все эти ружейники, ножевщики и кузнецы, которым не давали спать лавры кузнеца Демидова, возвеличенного Петром Великим чуть не до степени самодержавного герцога. Легенды о минеральных богатствах Урала создавались такие, что могли удовлетворить самое пылкое воображение. Выросшие на железном деле, свыкнувшиеся с ним от младых ногтей, туляки с завистью просматривали на восток, где гремела слава богатыря Демидова.

Жадные до наживы, до скорого обогащение, туляки жертвовали значительными капиталами, чтобы организовать в пустынях Урала  горные заводы для добычи и разработки руд. Таков был тульский кузнец Ларион Лугинин, в 1773 году получивший от государственной берг-коллегии разрешение на устройство медеплавильного завода в уральских дебрях. Неизвестно, почему Лугинин очутился у отрогов Златоустовского горного узла, где он скупил у графа Строганова и сам основал несколько железоделательных заводов. Вероятнее всего предположить, что практический купец предварительно произвёл надлежащие изыскания и, убедившись в обилии минеральных богатств, решил остановить свой выбор на теперешнем Златоустовском округе.

Всё те же башкиры вотчинники сидели тут кошами, составляя так называемую Карабатынскую волость Уфимского наместничества, в центре которой, около Златоуста, было что-то даже вроде главной столицы уральской Башкирии. По крайней мере одна из гор Уренгайской цепи, до сих пор носит имя Салтанки, с которой связаны рассказы о башкирских могилах и зарытых в них сокровищах. Как бы то ни было, пришлось вступать с башкирами в соглашение относительно уступки облюбованной Лугининым земли, ограничиваться обменом рукопожатий через шапки, как это делалось с простыми русскими земледельцами, было нельзя, потому что берг-коллегия могла потребовать у него формального акта на владение заводскими участками.

К сожалению, в официальной переписке не сохранилось известий о цене, за которую Лугинин купил у вотчинников целую область, во много раз превышающую любое немецкое княжество. Но, судя по аналогичным случаям приобретений от вотчинников самой казны, например, дачи Артинского завода размером в 120000 десятин за 300 рублей, то есть по четверти копейки за десятину, надо думать, что и Лугинин купил свою палестину не дороже, если ещё не дешевле, принимая во внимание водку и другие беззастенчивые средства, на которые тогда не скупился никто».

Продолжение следует…