Из рассказа П. Падучева (1850-1922) «Уральская Калифорния или Из народных рассказов о золоте».
Продолжение. Начало – нажать здесь или здесь.
«Лет пятнадцать спустя после пугачёвского бунта, до Петербурга дошли сведения, что частные уральские заводы сделались притоном самых опасных людей, укрывавшихся там от позорных наказаний, иногда от смертной казни.
Екатерина II, знавшая, какую видную роль играли заводские мужики в недавнем противогосударственном возмущении, отдала приказ строжайшего следствия над злоупотреблением заводчиками своего права бесконтрольных сюзеренов.
Слухи об этом, конечно, не замедлили дойти до Урала. Поднялась ужасная суматоха. Заводчики и их приказчики, боясь беспощадного взыскания, спешили не только с приведением в порядок списков рабочих за много лет назад, но и удалением с заводов таких личностей, рваные ноздри, обрезанные уши и клейменный лоб которых прямо указывали на их прошлое. Не знали, на что решиться и что предпринять.
— Надо объявить рабочим о ревизии, — предлагали одни.
— Испугаются — и все, кому нужно и не нужно, сбегут… — возражали им благоразумные, — заводы остановятся… Лиха беда спровадить самых-то «сумнительных», а прочие как-нибудь сойдут… потому списки приготовить ещё успеем.
— Ну, скажем, одним этим «сумнительным», чтобы убирались на все четыре стороны.
— Скажи одному, а завтра сделается известно всем и каждому.
— Что же делать?
— А вот что: в куль, да в воду…
Это решение, подсказанное злым духом в тревожную минуту, показалось чрезвычайно заманчивым, главным образом по своей простоте. А так как простота в известных случаях имеет свою цену, то частные заводчики принялись с самым спокойным сердцем топить «сомнительных».
Производилось это обыкновенно под покровом тёмной ночи. Намеченные жертвы призывались в дом приказчика, здесь их хватали, вязали по рукам и всовывали в рогожный кулёк, в котором лежал заранее приготовленный увесистый камень. Живую кладь взваливали на сани, так как переполох случился зимою, — и отправляли в прорубь заводского пруда.
— Там свалишь!.. коротко приказывалось вознице, посвящённому в секрет содержимого куля.
— Знаю уж, ваша милость! — отвечал наивный исполнитель страшного приказания. Затем вёз и сваливал…
Шевелилось ли что-нибудь в душе этих подневольных палачей, когда они пробирались по сугробам к обсаженной елями проруби? Впрочем, предусмотрительное начальство предвидело возможность «неприятных» инцидентов и приказывало затыкать глотки осуждённых паклею.
— Не на нашей душе будет грех, а на ихней, господской, — замечал один подобный возница, более чем на полстолетия переживший Лугинина и его присных. — Мы исполняли, что нам велели… Откажись, так и самого упрятали бы туда же… А всё-таки я раз не вынес… Отпустил на покаяние одного мужичка. Повёз, слышь, я его из приказчичьего-то двора… И уж стал спускаться к пруду… А затычка-то у него, должно, и выскочи из глотки… Господи, как он принялся упрашивать меня не губить христианскую душу!.. Вестимо, не вытерпел… Развязал кулёк, все верёвки, пустил его и сказал: ступай, брат, с Богом, — ты меня не знаешь, я тебя не знаю!.. Потом назвался больным и пролежал дома с неделю так… Вышел на работу, а уж их, этих беглых то есть, ни одного нет… Видно, всех в кулях перевозили…
Но среди «сомнительных», подлежащих удалению, попадались и такие экземпляры с нечеловеческою силою, к которым опасно было даже приступиться. На одном из лугининских заводов работал нелегальный из нелегальных, некто Сеня Бык. Работал он за десятерых, да и ел за их же, уплетал в обед чуть не целый каравай хлеба. Понадобилось освободиться от этого Быка, краткая биография которого значилась на лице и спине его.
Как же сладить с Быком, когда он без всякого рычага поднимал водяное колесо, имевшее до тридцати пудов весу?.. Остановились на том, чтобы пристрелить его. Сыскался охотник, такой же простец сердцем, какими были возницы рогожных кулей. Зарядил он старинное широкодулое ружьё горстью крупнорубленного свинца и притаился в засаде. Бык вышел из заводского здания завтракать, севши на первое попавшееся бревно. В этот момент раздался выстрел и заряд, способный положить на месте слона, целиком попал в дичь. Бык вскочил ошеломлённый, недоумевающий. Но когда он увидел пороховой дым и убегающего вдали стрелка, когда заметил на себе кровь и понял всё, — тогда схватил бревно, на котором сидел и бешено помчался за убийцей… Через пятьдесят сажен этого геркулесового бега Бык упал однако мёртвым.
Ничего нет удивительного, что на заводах, где силой мало кого можно поразить, встречались богатыри в роде Быка. Бывали они и позже, есть, вероятно, и теперь. Физическая сила у заводского мастерового культивируется преимущественно в течение полутора веков, и дарвинский закон подбора сказался тут рельефно. Если Фридриху Великому удалось путём сознательного подбора создать пресловутых «померанских гренадёр», то наши горные заводы, бессознательно действуя в одном направлении, выработали у своих кричных и прокатных мастеров замечательную мускулатуру железной твёрдости и чудовищной способности к сокращению».
Продолжение следует…
